На других языках

Форма входа

Категории раздела

Облако тегов

Помощь проекту

WebMoney

Яндекс-Деньги

Наш опрос

Оцените мой сайт
Всего ответов: 132

Музыка

Друзья сайта

ТрадициЯ. Русская энциклопедия! Рубеж Севера www.nastavlenie.ru Спорт, Зож, sXe НСН Венед Русская цивилизация Информационно-справочный интернет-портал ПАТРИОТ ПОМОРЬЯ
Главная » Статьи » Мои статьи

Посол Франции барон Проспер де Барант и его «Заметки о России». Часть 1
Отношения между Россией и Францией в первой половине XIX века не отличались стабильностью: противостояние в годы Наполеоновских войн и Отечественной войны 1812 года; сближение после крушения наполеоновской империи в годы Реставрации, затем очередное охлаждение двусторонних отношений после Июльской революции 1830 года, приведшей к смене режима во Франции и воцарению Луи Филиппа Орлеанского, которого император Николай I до конца жизни считал «узурпатором» престола, «похитившим» корону у малолетнего герцога Бордоского, внука свергнутого короля Карла Х.

Все это время французы так или иначе следили за происходящим в далекой России, однако их представления о ней были весьма поверхностными и расплывчатыми. Неточные, а порой и просто вымышленные сведения о близкой отставке высокопоставленных государственных деятелей России (например, наместника Царства Польского фельдмаршала И.Ф. Паскевича), о заговорах и бунтах в армии и т.п. регулярно появлялись на страницах французской печати. Восстание декабристов в целом французской общественностью понято не было. После казни и ссылки декабристов в европейской прессе стали распространяться известия о великодушных поступках Николая I по отношению к своим врагам: г-жа Рылеева впала в душевное расстройство после казни мужа, и Николай неоднократно посылал своего адъютанта для оказания ей помощи и покровительства; отец Пестеля получил 50 тыс. руб. От всех этих рассказов, соединенных с легендами о поведении царя в день восстания, сложилось в общем благоприятное для императора Николая впечатление [1].

Однако после Июльской революции и особенно после подавления Николаем I польского восстания отношение французов к российскому императору резко изменилось. Либералы, только что добившиеся власти во Франции, увидели в царе грозного и непримиримого врага, который был готов вмешаться во французские дела и восстановить власть Карла X. Именно в эти годы во французском обществе возникла устойчивая неприязнь к России, чего не было даже после крушения наполеоновской империи и недолгой русской оккупации Парижа.

То и дело возникавшая во Франции тема «русской угрозы» ещё больше подогревала интерес к России. Во французском парламенте и в прессе регулярно шли споры о том, кем является для Франции Россия – союзницей и примером для подражания, за что выступали легитимисты [2], или противником и образцом ненавистной деспотии, в чем были уверены республиканцы, называвшие царствование Николая «достойным самых варварских времен» [3].

Хрестоматийным примером негативного восприятия России как деспотичного варварского государства, чуждого европейской цивилизации, стала нашумевшая работа маркиза Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году». Как известно, Кюстин отправился в Россию искать доводы против представительного правления, а вернулся противником абсолютной монархии и убежденным либералом, именовавшим Россию «пустыней без покоя» и «тюрьмой без отдыха». Маркиз писал: «… увидев вблизи русский народ и узнав истинный дух его правительства, я почувствовал, что этот народ отделен от прочего цивилизованного мира мощным политическим интересом, опирающимся на религиозный фанатизм» [4]. По верному замечанию известного российского историка П.П. Черкасова, путешествие маркиза имело негативные последствия для репутации Российской империи, которая оказалась основательно «подмоченной» по меньшей мере, на полтора столетия вперед [5]. Можно ли считать выводы, сделанные Кюстином, не говорившим по-русски, пробывшим в России только два месяца, посетившим лишь четыре города, объективными и обоснованными? Составил ли он адекватное представление о стране, ее народе и политических нравах? Как подчеркивает П.П. Черкасов, «… автор и не ставил перед собой столь широких задач. Ни народ, ни русская культура его не интересовали. Зато государственная система и политические нравы, утвердившиеся в Российской империи, вызывали нескрываемый интерес у путешествующего литератора, равно как и живые символы этой системы – придворные, министры и чиновники» [6].

Конечно, не только Кюстин побывал в России и оставил свои наблюдения о нашей стране. Бывали здесь и другие французы, в том числе высокопоставленные, для которых знакомство с Россией не ограничивалось официальными приемами и петербургскими салонами и которые серьезно интересовались российской историей и жизнью русского народа. Один из них, Амабль-Гийом-Проспер Брюжьер барон де Барант (1782–1866), выходец из старинной аристократической семьи, прославленный литератор и историк, администратор наполеоновской эпохи, политик, известный своими умеренно-либеральными взглядами, и является героем представленной вниманию читателей статьи. В 1835-1841 гг. он занимал пост посла Франции в Российской империи, сменив в этой должности маршала Н.-Ж. Мэзона [7].

Как в свое время верно подметил академик Е.В. Тарле, со времен Июльской монархии и вплоть до революции 1848 года французские послы чувствовали себя в Петербурге «как во враждебном стане». Русский двор, русская аристократия во главе с салоном графини М.Д. Нессельроде, супруги вице-канцлера, сообразовываясь с политикой государя, относились к французскому посольству с «ледяной вежливостью» [8]. Отметим, что о бароне Баранте Мария Дмитриевна отзывалась весьма лестно. «Посол, которого назначила Франция, - она писала сыну Дмитрию из Бадена 25 сентября 1835 г. - г-н де Барант, хороший писатель; помимо его работ, о нем говорят как о человеке очень умном и очень деловом…» [9].

О «России барона де Баранта» мы можем судить по сведениям, оставленным им на страницах двух совершенно разного рода материалов. Первый – это дипломатическая переписка, представленная в восьмитомных воспоминанях посла, опубликованных его внуком в конце XIX века [10]. Второй источник – изданные в 1875 г. зятем Баранта бароном де Нерво путевые наблюдения под названием «Заметки о России» [11].

Дипломатическая переписка Баранта до сих пор остается мало изученным, но очень любопытным историческим документом, в котором реконструируется «образ другого». В одном из писем министру иностранных дел герцогу В. де Брою, своему давнему другу, барон так характеризовал собственные донесения: «Моя корреспонденция – это разговор, а не череда документов» [12].

В донесениях посла отразилась реакция умного и проницательного иностранца на новую для него среду, политическую систему; зачастую его корреспонденция содержит свежий взгляд на, казалось бы, привычные вещи и явления. Очень быстро посол уловил главную особенность российской политики и механизма принятия политических решений в России: все важнейшие вопросы решались исключительно императором. Например, характеризуя личность генерал-фельдмаршала Паскевича, Барант подчеркивал: «Это, без сомнения, достойный генерал, но ему, как и всякому другому в России, не дозволено быть политическим деятелем. Его поведение и даже его мысль – это пассивное повиновение; ему незачем давать совет своему суверену, если он не совпадает с его настроениями и наклонностями» [13].

В то же время от посла требовалась предельная осторожность в оценках и суждениях, поскольку его переписка систематически подвергалась перлюстрации и император Николай сам читал его письма, даже переписку с женой. Так, ревнивые упреки г-жи де Барант своему мужу вызвали веселое замечание царя: «Забавно!» [14].

В центре внимания дипломатической корреспонденции барона де Баранта – исключительно вопросы, связанные со службой и внешнеполитическими событиями. В его донесениях мы не встретим описания России как таковой, быта, нравов русского народа; здесь нет рассказов о встречах с представителями российской интеллектуальной элиты, хотя светские связи Баранта были разносторонними и оживленными. Он поддерживал отношения с различными слоями столичного общества, от императорского общества и придворных кругов до гостиных представителей дипломатического корпуса и литераторов; его супруга также устраивала приемы. С друзьями А.С. Пушкина - А.И. Тургеневым, В.А. Жуковским, князем П.А. Вяземским -Барант встречался не менее часто, чем с министрами и послами. Именно с представителями российской интеллектуальной элиты предпочитал общаться французский посол, находя петербургское светское общество скучным и унылым. 14 ноября 1837 г. американский посланник Дж. Даллас записал в своем дневнике: «Французский посол, Барант, был у нас с длительным визитом… Его беседа, всегда занимательная, этим утром была особенно приятна. Сравнивая Англию, Францию, Америку и эту страну, он очень выразительно говорил о том, что общество в России апатичное, унылое, безразличное или бесстрастное. В Париже у людей нет времени говорить о погоде или о болезнях. Здесь время тяжко давит на здоровье и настроение всех, кроме местных жителей, а они еще более тягостны, чем само время» [15]. Можно согласиться с мнением исследователя творчества А.С. Пушкина В.М. Фридкина, что, вероятно, барон де Барант, писатель, историк и дипломат, предпочитал не смешивать эти три рода своих занятий [16].

Посол был хорошо знаком и неоднократно беседовал с Пушкиным, однако имя поэта упоминается в донесениях всего один раз, уже после его гибели, в связи с распоряжением императора выслать Дантеса во Францию [17]. В нескольких строках, посвященных этому событию, дипломат никак не выражает своего отношения к произошедшей трагедии, а лишь сочувствует убийце Пушкина, который, по его словам, как «разбойник», на открытых санях, был выдворен из страны, без всякого уведомления о том членов его семьи [18].

Однако, судя по отзывам современников, Барант очень высоко ценил талант Пушкина и переживал потерю, которую понесла Россия. Он присутствовал при выносе тела покойного поэта и отпевании в церкви. В.А. Жуковский в письме к С.Л. Пушкину от 15 февраля 1837 г. заметил: «Пушкин по своему гению был собственностью не одной России, но целой Европы; потому-то и посол французский (сам знаменитый писатель) приходил к дверям его с печалью собственной; и о нашем Пушкине пожалел как будто о своем». Об искренней скорби Баранта упоминал и А.И. Тургенев: посол «французский с растроганным выражением, искренним, так что кто-то прежде, слышав, что из знати немногие о П. жалели, сказал: Барант и Геррера sont les seuls Russes dans tout cela!» (единственные русские во всем этом деле) [19]. В.А. Мильчина приводит следующие показательные слова из письма П.А. Вяземского к А.И. Тургеневу: «Чем поддержал Барант свое неотъемлемое и не заимствованное достоинство во время пребывания его в Петербурге? Ничем, за исключением живого участия, которое он оказал в горе нашем о Пушкине». По мнению исследовательницы, в последние месяцы жизни Пушкина барон Барант входил в число его «близких и высоко ценимых собеседников-европейцев» [20].

Литературоведам хорошо известна одна легенда, связанная с именами Пушкина и Баранта. Со времен выставки «Пушкин и его эпоха», состоявшейся в Париже в 1937 г. в фойе зала «Плейель» и приуроченной к столетней годовщине со дня гибели поэта, долго считалось, что дуэльные пистолеты, выстрелом одного из которых был смертельно ранен Александр Сергеевич, принадлежали именно Баранту, и что его младший сын Эрнест [21], проживавший в доме отца и служивший во французском посольстве в С.-Петербурге, одолжил эту пару пистолетов своему другу - виконту д’Аршиаку, секундантуДантеса [22].

Ни разу не упоминает Барант имени другого великого поэта, М.Ю. Лермонтова. Через вюртембергского посланника князя Генриха Гогенлоэ Лермонтов стал известен в дипломатических кругах, где его появление выходило за рамки обычного светского знакомства. Автор стихотворения «Смерть поэта», он в первую очередь привлек внимание тех дипломатов, которые были знакомы с Пушкиным и находились в Петербурге в трагические дни. Барант принадлежал к числу самых просвещенных иностранцев, интересовавшихся литературной позицией поэта. В январе 1840 г. Лермонтов был приглашен на новогодний бал во французское посольство [23].

То, что имя Лермонтова ни разу не названо в донесениях Баранта, вполне объяснимо: его сын Эрнест, которого Лермонтов вслед за В.Белинским именовал «салонным Хлестаковым» и ставил на одну доску с Ж.Дантесом [24], 18 февраля 1840 г. дрался с поэтом на дуэли [25].

Лермонтоведы неоднократно указывали на то, что дуэль Лермонтова с молодым Барантом была спровоцирована. Подобная провокация могла иметь двойную цель. Прежде всего, дуэль являлась крупнейшей неприятностью для французского посла и могла повлечь за собой его удаление из Петербурга в условиях обострившегося Восточного вопроса. Кроме того, дуэль давала повод удалить из столицы Лермонтова, что и было сделано [26].

Несомненно, эта дуэль, а также намерение Баранта и его супруги добиться высылки поэта нанесли ощутимый урон репутации французского посла [27]. Нашлись люди, которые были возмущены поведением Барантов и полностью стали на защиту Лермонтова. «… среди всех, с кем мы встречаемся, воцарилось равнодушие и забвение после строгого и справедливого осуждения и забвения г. Лермонтова», - писал посол секретарю посольства барону д’Андре 23 мая (4 июня) 1840 г. Не желая ссориться с русским обществом, Барант склонялся к тому, чтобы принять участие в хлопотах о прощении Лермонтова, но шеф жандармов А.Х. Бенкендорф всячески отклонял его от этого шага, продолжая чернить поэта [28].


* * *

Знакомство Баранта с Россией не ограничивалось исключительно столичным обществом, придворным окружением и дипломатическими кругами. В январе 1838 г. посол получил отпуск и несколько месяцев провел во Франции. В условиях набиравшего обороты Восточного кризиса и активизации политики Великобритании в Османской империи, он решил вернуться в Россию морским путем, через Константинополь и Одессу, куда и прибыл 16 августа. Отсюда началось его путешествие по России. После двухнедельного пребывания на карантине в Одессе барон морем отбыл в Ялту, посетил Севастополь [29], Симферополь и Перекоп, откуда через Харьков, Курск, Орел и Тулу направился в Москву, регулярно фиксируя свои наблюдения. Эти путевые записи, а также наблюдения Баранта о русском народе, его менталитете, обычаях и нравах были опубликованы после его смерти под заголовком «Заметки о России».

Россия, какой ее увидел французский посол, весьма отличается от России маркиза де Кюстина. Как отмечала В.А. Мильчина, для Кюстина, который вовсе не общался в России ни с кем из русских, кроме горстки придворных, беседы с бароном по некоторым вопросам были едва ли не единственным источником информации [30]. Если в сознании Кюстина придворное окружение, с которым он столкнулся в Петербурге, отождествлялось с понятием «народ» и по этой части общества он судил о подлинной России и ее людях, то Проспер де Барант попытался узнать Россию изнутри. Он видел ее разную: парадно-помпезную, торжественную и будничную; он видел роскошные дворцы, купеческие дома и убогие хибары; петербургских франтов, крестьян и «мужиков».

От известного историка, члена Французской Академии, можно было бы ожидать серьезного обстоятельного труда, но его «Заметки о России» - это именно наблюдения, впечатления от страны и ее обитателей, путевые записи, сделанные без какой-либо системы, строгой хронологической последовательности и четкой структуры. Барант сообщает о том, что его интересовало прежде всего как администратора с многолетним стажем и либерального политика. Он много пишет о российском крестьянстве и крепостном праве, о законодательстве и праве собственности в России, о религии и церковных учреждениях, о системе образования, состоянии банковской сферы и финансов, о купечестве и торговле. Это - описание повседневной жизни русского народа, его низших и средних слоев; мы не найдем здесь столичного блеска, позолоты и глянца; здесь нет придворного общества, нет и политики как таковой, ни общегосударственного, ни местного масштаба. Но здесь ощущается душа русского народа, его колорит, чувствуется очевидная симпатия Баранта к России, равно как тревога и боль за ее судьбу.

Повествование о «России барона де Баранта» логично начать с представлений французского интеллектуала и дипломата о русском народе. На основе собственных наблюдений, подтвержденных суждениями его соотечественников, проживавших в России, Барант пришел к выводу, что русский человек по своему менталитету и складу характера весьма отличается от западного человека, особенно воспитанного в протестантской вере с ее «этикой достижения». Одним из важнейших свойств русского национального характера Барант называет «апатию и отсутствие духа состязательности»: «Русский человек не понимает, что ценой собственных усилий он может изменить свое положение в обществе» [31].

Эти свойства национального характера сочетаются с «мягкостью и безропотностью» русского человека, что, по словам посла, «весьма удобно правительству и имущим классам» [32]. Барант писал в «Заметках»: «Терпеливая покорность и смиренная преданность крестьян императору или помещику – тема, о которой русские даже в частных беседах распространяются в тоне выспреннем и сентиментальном, восхищенном и умиленном» [33].

Барант подмечает еще одну особенность национального характера: русский человек энергично берется за любое дело, однако очень быстро этот запал исчезает, и дело не доводится до конца. В качестве примера посол приводит случай, рассказанный ему его соотечественником, генералом Потье, проживавшим в России с 1810 г., речь шла об одном русском работнике, которому поручили новое для него дело: «Он быстро прогрессировал и быстро всему научился; однако потом это чувство любопытства и новизны прошло, работник впал в полное безразличие, совершенно не заботился о своей работе и занимался только тем, что создавал видимость деятельности, опасаясь наказаний, упреков или снижения оплаты; часто бывает, что лучше использовать ученика, чем опытного работника» [34].

В качестве другого примера Барант приводит эпизод, связанный с пожаром в Зимнем дворце, случившимся вечером 17/29 декабря 1837 г. Император желал, чтобы дворец, от которого уцелели лишь стены и своды первого этажа, был восстановлен как можно быстрее; для достижения этой цели на строительстве в неимоверно тяжелых условиях трудилось ежедневно по 8-10 тысяч рабочих. Посол так писал об этой спешке при строительстве: «В России любят, чтобы все делалось быстро; когда в деле возникает какая-то заминка, русские теряют к нему всякий интерес. Император в этом отношении, как и во многих других, очень похож на свой народ». Государь навещал строительство каждый день, как если бы он считал это «главным делом своей жизни и своим первым долгом» [35].

Барант называет в числе особенностей русского национального характера и восприимчивость низших слоев общества к разного рода слухам. На страницах «Заметок» рассказывается: после того, как в Воронежской губернии прошел слух, будто за Уралом всем пожелавшим там обосноваться крестьянам дают землю в размере пяти десятин, более 20 тысяч крестьян с семьями, детьми, погрузив на телеги свой жалкий скарб, отправились в путь. «Если русский крестьянин во что-то страстно поверил, - пишет Барант, - его невозможно переубедить; ему свойственно упорное недоверие ко всякому, кто пытается оказать на него давление. Это было тяжелое зрелище; многие крестьяне умерли от голода и лишений, прежде чем их заставили вернуться» [36].


* * *

По мнению Баранта, Россия неуклонно развивалась в том же направлении, что и Европа. В этой связи он проводил водораздел между временем правления императора Павла I и николаевской Россией. Посол писал: «Между Россией 1801 года и Россией 1837 года, между эпохой безумств Павла и царствованием императора Николая, существуют важные различия, хотя форма правления и общественные классы внешне остались теми же». В чем же барон усматривал эти кардинальные отличия? Они, по его убеждению, заключались в укрепляющейся силе общественного мнения, разбуженного знакомством с Европой в ходе Наполеоновских войн и «грозы 1812 года». Несмотря на то, что русская нация не получила правовых институтов для отстаивания своих интересов, власть была вынуждена считаться с общественным мнением. Россия Николая I вовсе не представлялась французскому дипломату полицейским государством, в котором будто бы господствовал раболепный обскурантизм, мысль притуплялась, а свободное слово пресекалось на корню.

Отмечая общность путей развития России и Европы, Барант понимал, что Россия в то же время имеет собственную специфику, поэтому ее нельзя подгонять под западные шаблоны и стереотипы. Об этом он писал министру иностранных дел графу де Моле 22 февраля 1838 г.: «Система управления и законы, действующие в [Российской империи], не могут сравниться с законами европейских государств. Их нужно рассматривать только применительно к русскому народу и к территории, на которой они действуют. Все и всегда там было отлично от того, что существует на Западе, и мы рискуем ничего не понять, если будем судить о русских по нашим меркам и представлениям» [37].

Характеризуя состояние российской политической системы, Барант подчеркивал, что в современной ему России абсолютная власть больше не имела своим началом «персональные фантазии» суверена: «Очевидно, между государем и подданными существует негласный договор, основанный на убеждении, что власть должна служить общественному благу, действовать в соответствии с разумом и справедливостью». Россия, по словам дипломата, не являлась больше олицетворением «восточного деспотизма и варварства», «империей, подчиненной капризам своего господина». Она прошла путь от «… абсолютной монархии, опирающейся на волю и страсти суверена», до монархии внешне также абсолютной, но «… ощущающей свой долг по отношению к стране и использующей свою власть во имя общественного блага» [38].

Но не только власть изменила свое отношение к народу; изменились, по мнению Баранта, и сами люди: хотя «…классы, составляющие нацию, остались в прежнем состоянии, без расширения прав, без видимого изменения положения, они уже далеко не те, какими были тридцать лет назад» [39].

Итак, монарх, пусть абсолютный, но вынужденный учитывать фактор общественного мнения и ответственный за судьбу отечества; общественное мнение, пусть без «трибуны и газет», но начинающее заявлять о себе; массы трудового населения, еще далекие от общественной жизни, но в будущем способные оказывать влияние на принимаемые политические решения – такой Баранту, либеральному политику, стороннику режима представительного правления, видится Россия. Именно в умеренных реформах, в диалоге между государством и формирующимся гражданским обществом, по его убеждению, заключался залог стабильности и спокойствия государства и гарантии от революционных потрясений, свидетелем которых он был у себя на родине и опасность которых видел в России, с ее нерешенным крестьянским вопросом и сохраняющимся крепостным правом. При этом либерал и убежденный противник неограниченной монархии, Барант признавал совершенно необходимым для России сам факт существования абсолютной власти. Характерно, что это убеждение было свойственно едва ли не всем послам Франции в рассматриваемое время.

Многие страницы «Заметок» Баранта посвящены положению крестьянства и крепостничеству. Во Франции с давних пор существовала устойчивая неприязнь к сохранявшимся в России до середины XIX века проявлениям «азиатского деспотизма». Как справедливо отмечает П.П. Черкасов, крепостная зависимость десятков миллионов крестьян, в глазах французов, являлась «одним из наиболее очевидных свидетельств «патриархального варварства русских». По словам историка, «это была одна из причин, по которой многие во Франции не склонны были считать Россию полноценным европейским государством» [40].

Начинает, впрочем, Барант с идиллического повествования о крепостных шефа жандармов графа А.Х. Бенкендорфа, с которым был хорошо знаком и который рассказывал послу, будто его крестьяне, ощущая себя «счастливыми и довольными», сами предложили ему увеличить оброк, лишь бы он отказался от намерения их продавать [41]. Подобные суждения Барант слышал и от графа Орлова: «Нередко, что крестьяне, когда они довольны своими господами, приходят им на помощь и оплачивают полностью или частично их долги, чтобы они только не продавали свои земли и чтобы крестьяне не перешли к другому хозяину». Граф Орлов рассказывал послу, будто его дядя, Григорий Орлов, слыл таким добрым помещиком, что когда он покупал очередные земли с крестьянами, те сами предлагали оплатить часть суммы [42]. Аналогичные суждения Барант слышал и от своего соотечественника, генерала Потье.

Характерно, что о России Барант предпочитает узнавать не от русских, а именно от французского генерала, от которого, по его словам, он получил самую полезную и полную информацию о русском народе. Так вот, генерал Потье, прочно обосновавшийся в России, ставший здесь крупным земельным собственником благодаря удачной женитьбе, сообщал Баранту, что крепостные крестьяне в России «… не только не жалуются на свою судьбу, но считают себя не только совершенно счастливыми, но абсолютно свободными». «Взгляните, - говорил Потье Баранту, - есть ли в Европе муниципалитеты, имеющие такие обширные свободы, как русские крестьяне? Они выбирают своих магистратов, сами распределяют налоги, которые следует платить собственнику и общине, по своему усмотрению поставляют рекрутов. Часто они не имеет другого управляющего, кроме как выборного магистрата, или «голову»» [43]. Действительно, положение государственных крестьян в России было лучшим, нежели крестьян владельческих: у них были введены зачатки самоуправления: «сельские общества» и волости имели свои сходы, избирали «голов», «старшин» и особых судей; их обеспечивали зерном в неурожайные годы, давали податные льготы, малоземельных наделяли землей.

Несмотря на подобные заверения, Барант сомневался в существовании социального мира между крепостными и помещиками. Он сообщает в своих «Заметках», что из-за крестьянских волнений и участившихся случаев расправ крестьян над помещиками некоторые из них «…не рискуют жить на своих землях и никогда там не бывают» [44].

Как отмечает В.А. Мильчина, «Барант был одним из редких собеседников А.С. Пушкина, склонных внимательно прислушиваться к его рассуждениям об угрозе, которую таит в себе крестьянский бунт» [45]. Тем более что в бытность пребывания Баранта в России крестьянские восстания вспыхивали постоянно. Описывая на страницах своих «Заметок» крестьянский бунт в Симбирске, посол отмечает: «Каждый год в разных частях империи происходят подобные вспышки, однако их всегда более или менее быстро и всегда с легкостью подавляют». Однако, продолжает дипломат, «ни правительство, ни помещики об этом ничего не говорят, по крайней мере, иностранцам. Благодаря расстояниям и редкому населению, эти восстания всегда носят локальный и изолированный характер» [46].

Социальная гармония между крепостными и помещиками, считал Барант, вряд ли была возможна из-за отсутствия у крестьян и в целом у низших сословий гражданских прав. Он писал: «Куда может пойти свободный крестьянин…? Допустим, что у него есть деньги, но закон не позволяет ему приобрести землю, поскольку он не дворянин. Может быть, он найдет себе применение в другой сфере? Но там есть свои работники, и в его услугах никто не нуждается. Он оказывается привязанным к земле и становится неотделимым от нее» [47].

Именно в отсутствии соответствующей законодательной базы Барант усматривает одно из главных препятствий для развития в России среднего класса. Он отмечает, что богатые крестьяне, покупающие у помещика на год паспорт и занимающиеся в городе торгово-предпринимательской деятельностью, «владеют домами, шахтами, магазинами, но всегда от имени своего хозяина, поскольку они не могут быть собственниками». Более того, пишет французский дипломат, эти крестьяне зачастую предпочитают оставаться под патронажем своего господина, не выкупая свободу: «Они полагают, что, став свободными, они не будут иметь никаких гарантий перед полицией, администрацией и судами. В России очень неразвито правосудие. Всякое предприятие, всякое незначительное дело там решается либо по протекции, либо за деньги, поэтому свобода для разбогатевшего крепостного будет скорее вредна, чем выгодна» [48]. Что касается коррупции, то Барант специально останавливается на теме взяточничества чиновников. Взятки в России, по его словам, - явление до такой степени привычное, что когда судьям увеличили жалованье, они ровно во столько же раз увеличили размер взяток [49]. «Впрочем, - продолжает посол, - цена выкупа определяется хозяином и обыкновенно, чем богаче крестьянин, тем большую сумму выкупа с него требуют». В качестве примера Барант приводит случай с крепостным графа Шереметьева, богатым столичным торговцем, который, узнав, что его барин проиграл крупную сумму денег, тут же предложил ему сто тысяч рублей в счет уплаты долга - как плату за свою свободу. Только благодаря этому обстоятельству крестьянин получил вольную; в другом случае, граф бы ему отказал или же заставил платить гораздо больше. «Между тем, - удивляется Барант, - граф Шереметьев является самым богатым землевладельцем во всей империи и известен своим мягким отношением к крестьянам» [50].

В России Баранта пытались убедить в том, что совершенно неправильно оценивать здесь крепостное право с точки зрения западноевропейских традиций и ценностей, что, дескать, в России узы между крестьянами и помещиками носят патерналистский характер. Он и сам отмечал, что в этих отношениях нет ничего от жестокости польских панов или немецких помещиков; в России нет, по словам Баранта, ни «иерархии вассалитета, ни междоусобных войн между феодалами», а «традиционная национальная мягкость сделала положение крепостных более сносным» [51]. По его наблюдениям, «в России либо в силу привычки и обычая, либо из-за чувства самосохранения существует своего рода бережное отношение к низшим классам. Крепостными не владеют с заносчивостью средневекового сеньора или колона с Антильских островов. Здесь очень хорошо понимают, что крепостного права не должно быть и что когда-нибудь в будущем его не будет» [52]. Это состояние общественного мнения, по словам Баранта, «… существенным образом сказывается на отношении господ к крепостным и в целом высших классов к низшим…» [53].
Категория: Мои статьи | Добавил: nox (25.01.2011)
Просмотров: 742 | Теги: империя | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: